– Висит на березе приемник, “Спидола” старая, и играет. А я-то знаю, что в эти места никто из чужих за четыре года, пока я здесь, не ходил. Что, спрашивается, там за батарейки?

– Да, страшилка – как из кино.

– Да дело не в батарейках, тут всякое бывает. Что за музыка в замедленных ритмах? Это значит, что волна запаздывает, и уже довольно сильно. Ну и газеты еще старые, не то борьба за здоровую выпивку, не то борьба с пьянством. И так меня разобрало от этого приемника, что я понял, что дальше ходу нет – там время совсем по-другому течет. Ты в него как в реку ступаешь, как в кисель – ноги не поднять.

А вот обходчик, что тебя встретил, рассказывал, что у него рядом с полотном вообще время другое, будто кто разбрызгал прошлое по лесу: стоят две березки, которые он давно помнил, – одна вообще не растет, тоненькая, а вторая уже толстая, трухлявая, скоро рухнет.

– А мертвецы истлевшие лежат? Или там – с косами, вдоль дороги?..

– Ничего, Тимошин, я тут смешного не вижу. Разгуливающих мертвецов не видел, а вот ты сходи на кладбище – там после восемьдесят пятого ни одной могилы нет. Я только потом понял, в чем дело.

– И в чем?

– И в том. Не скажу – не надо тебе этого.

Доев и допив, они пошли внутрь вокзала, причем шли необыкновенно долго, пока не оказались в диспетчерской. На стене висела странная схема движения – с множеством лампочек, означавших линии путей.

Только шли они не горизонтально, а вертикально – путаясь, переплетаясь между собой и образуя нечто вроде соединенных двух треугольников, похожих вместе на песочные часы.

– Иван Петрович, – произнес Васька, и голос его изобразил деловое подобострастие, – я его привел.

Дежурный посмотрел на Тимошина, сделал странное движение пальцем сверху вниз, и оказалось, что все это время он слушал телефонную трубку. Прикрыв ее ладонью, он устало сказал:

– До завтра ничего не будет.

– А может, его к нам, в Центр? – спросил Васька.